Корнил Демьянович не может никак понять в первую минуту, почему смеются мальчики, почему так шумно в классе. Его высоко приподнятые брови, в соединении с кляксами на лице, вызывают новый исступленный взрыв смеха.
Тогда старый воспитатель бросает взгляд на кафедру и замечает лужу. Теперь ему все понятно! Лицо его багровеет, жилы вздуваются на лбу, губы трясутся.
— Это нечестно смеяться над старостью, — говорит он тоном, заставляющим класс сразу смолкнуть, — нечестно и грешно! Я виноват, что задремал в классе. Но если бы вы знали, что пять ночей я, не смыкая глаз, дежурил у больного внука, вам бы и в голову не пришла нелепая мысль так подшутить над измученным стариком. У меня нет прислуги, нет никого, кто бы мне помог ухаживать за ребенком! И вот день я маюсь здесь с вами, чтобы по возвращении из гимназии весь вечер и всю ночь до утра ходить за больным мальчиком. Стыдитесь, я знаю, кто сделал это…
Корнил Демьянович хотел прибавить еще что-то, но тут вошел инспектор.
— Что такое, что с вами?
Инспектор Павел Дмитриевич Огнев с недоумением вглядывается в это, все в красных и черных пятнах лицо Корнила Демьяновича.
— Ничего… ничего… Это случайность… Внук болен… в тифу… пять ночей не спал у его постельки и вот вздремнул сейчас… забылся настолько, что толкнул чернильницу, разлил и вот… — говорит «дедушка», стараясь наугад стереть чернила с лица носовым платком.
Мальчики облегченно вздыхают…
Не выдал! Не наябедничал! О, милый, добрый, великодушный «дедушка»! О, чуткий, сердечный, чудный Корнил Демьянович!
Жгучий стыд охватывает маленькие сердца… Ах, зачем они были такие злые! У него болен внук! Он не спал ночи, а они смеялись!.. Смеялись над его несчастием!..
Инспектор смущен не менее. Ему бесконечно жаль этого доброго старика, который, как солдат на своем посту, не оставляет службу даже в такие трудные минуты жизни… И в запятнанном чернилами лице Корнила Демьяновича инспектор не находит ничего смешного.
— Ступайте домой, друг мой, ступайте к больному внуку скорее, — говорит он, пожимая руку воспитателя, — а мы здесь, я и классный наставник, как-нибудь справимся без вас!
Корнил Демьянович колеблется с минуту, потом решительно говорит:
— Да, да… благодарю вас… Мой Коля один на руках квартирной хозяйки. Как она за ним смотрит — Бог знает… Уж я, значит, пойду. Спасибо… Спасибо…
— Какие же мы поросята!
— Нет, хуже поросят! Мы злые, гадкие, скверные людишки!
— Бессовестные мы!
— Конечно, бессовестные! Смеялись над бедным «дедушкой», у которого лежит в тифу любимый внучек-сирота!
— И за которым, вдобавок целые ночи напролет приходится ухаживать ему самому.
— А все Калмык! Все он и его штучки!
— Неправда! Все мы хороши! Ржали на весь класс, и никому в голову не пришло остановить Бурьянова! — послышался голос Янко, и он пулей взлетел на кафедру.
— Братцы! Слушайте! — закричал он громко. — Мы, действительно, изрядные поросята. Сделали непростительную гадость «дедушке», а он… он чем нам отплатил? Что он — пошел «ябедничать», что ли? Что он — инспектору сказал? Слышали? Нет, это не такой человек! Он ангел, а не человек, а с этого дня я предлагаю вести себя у него так, чтобы ни одного замечания, ни-ни… И слушаться «дедушку» по первому слову, вот что я предлагаю, господа!
— Да, да! — подхватили остальные, окружая кафедру. — Янко прав… Мы должны искупить нашу вину перед «дедушкой» во что бы то ни стало! Искупить! Конечно!
— А я еще предложу вам кое-что, братцы!
Ваня Курнышов протискивается сквозь толпу и водворяется на кафедре.
— Я предлагаю следующее, — говорит Помидор Иванович. — Урока пения не будет. Наш Соловей (так прозвали гимназисты учителя пения) сегодня не придет. Я это узнал случайно от старшеклассников. Стало быть, уроки кончатся часом раньше. Времени терять нечего — катим, братцы, к дедушке на дом в пустой урок. Принесем наше чистосердечное раскаяние: "так, мол, и так, простите великодушно, Корнил Демьянович; чем мы виноваты, что уродились такие поросята". Всем классом! А потом… потом желающие могут остаться у «дедушки» и помогать ему ухаживать за его Колей. Пускай сменяются, как на дежурстве, а «дедушка» в это время выспится. Ну, а теперь пусть тот, кто находит, что я сказал чушь и глупость, пусть попотчует меня "без права дать сдачу"! — неожиданно заключил мальчик.
Но ни у кого не поднялась рука даже и шутя «попотчевать» находчивого Ваню. Едва он кончил, как веселый гомон пронесся по классу:
— Браво! Ловко придумал! Молодчинище Курнышов, башковитый парень! Ай да Ванюша! Ай да Помидор Иванович! Ура! Ура!
Внизу у швейцара, в раздевальне, записаны адреса гимназистов, воспитателей, классных наставников и учителей. «Дедушка», Корнил Демьянович, живет очень далеко — в Галерной Гавани. От Невского до Галерной Гавани пешком едва ли дойти. Туда ходит трамвай. Но на трамвай у мальчуганов нет денег. Нельзя же тридцати мальчикам ехать на двадцать копеек, которые нашлись в кармане Счастливчика, да и то случайно. От Невского до Гавани надо за каждого по гривеннику заплатить… Сумма немалая, а всего со всех вместе приходится, значит, три рубля, ни больше, ни меньше. А три рубля — это целое богатство. Три рубля на полу не поднимешь, и вот почему после долгого рассуждения Янко предлагает отправиться в Галерную Гавань на "собственных рысаках". Помидор Иванович с неунывающим видом поддерживает его. — Валяй, братцы, каждый на своей паре! — кричит он весело. — Надежные кони, что и говорить!..